Все уже, конечно, знают о появлении в TOP 100 категории Personal Sites для персональных домашних страниц. Не буду говорить, что это была моя идея, потому что она и без меня многим в головы пришла - слишком уж очевидно было, что ни один-в-поле-воин, даже Дима Вернер со сверхпопулярными "Анекдотами из России", не может на равных соревноваться с такими например, веб-армадами, как "Россия на линии".

Как бы то ни было, когда мне наравне с другими пришла в голову идея об отдельной категории, я написал письмо в ТОР 100, а копии разослал всем заинтересованным серверам. Представляете мое радостное удивление, когда уже на следующий день категория Personal Sites стала повседневным фактом! Правда, в ответ на мои письма веб-мастеры мне сообщили, что они и до меня обращались в ТОР 100 с такой же просьбой. А один уважаемый мной человек, пользующийся в Сети большим авторитетом, написал мне, что идея эта в корне хорошая, но на практике малоосуществимая, потому что неясно, кого считать personal, а кого нет.

В качестве примера он приводил то, что первое место в новой категории заняло Агентство по организации знакомств в русскими женщинами, в саморекламе которого было написано, что оно специалист по "personals" (то есть по рекламе людей и их последующей продаже за скромные комиссионные). "Попробуйте докажите им теперь, что "personal" и "personals" - это не одно и то же! Фауст и Дон Кихот тоже хотели справедливости, а что из этого вышло?" - написал этот уважаемый мной авторитет.

Я ему ответил, что насчет Фауста не знаю, какой и для кого он там справедливости добивался (у меня с ним в жизни ничего конкретного связано не было), а про дона Кихота могу сказать только то, что лично видел мельницы, с которыми он сражался, и точно знаю, что они давно бездействуют, хотя и выглядят вполне симпатично. Так что получается, что справедливость все-таки побеждает, хотя и задним числом.

Когда я отправил свой ответ насчет справедливости, я решил пересмотреть видеокассету, на которую заснял те самые мельницы. Об их существовании я узнал из путеводителя по Ла-Манче, где было сказано, что есть у них один маленький городок, в котором стоят мельницы, увековеченные Мигелем де Сервантес Сааведра в его бессмертном произведении. Там же, кстати, утверждалось, что Дон Кихот Ламанческий - самая популярная книга всех времен и народов, если не считать Библию и Коран.

Понятно, что я не мог проехать мимо такого знаменательного места, и я, не долго думая, направил колеса своего "Неона" в город Н. Дорога была прямой, как стрела, и проходила она по выжженной красноземной степи, в конце которой поднимались до облаков огромные пологие холмы с миниатюрными силуэтами ветряных мельниц на вершине. По этой дороге я проехал больше часа, не увидев никаких признаков жизни: даже птиц не было заметно, и главное, на всей этой дороге не было ни одной машины, кроме моей. Через какое-то время мне стало казаться, что я еду из ниоткуда в никуда и непонятно зачем. Но вот, спустившись с небольшого пригорка, я увидел маленький провинциальный городок...

Город H оказался самым безлюдным и странным местом, которое я когда-либо видел в своей жизни. Безлюдным он, правда был по вполне понятной причине: было время послеобеденной сиесты - все магазины и кабаки были закрыты, и город спал беспробудным сном. Туристов там тоже не было по случаю мертвого сезона. В воздухе висела полная тишина, и даже собаки не лаяли, чтобы не тревожить своих спокойно дремлющих хозяев. (Так что если вам вдруг предложат выбирать, куда отправиться на вечный покой, я рекомендую именно этот тихий городок).

А странным город H был по причине своей архитектуры: он стоял у подножия холма, увенчанного осроверхими мельницами, и поднимался круто вверх низкими одноэтажными белыми домиками, которые плотно лепились друг к другу, образуя сплошные стены. Эти стены издали походили на ярусы, разделенные узкими улочками, и мне тут же представился длинноногий тощий Дон Кихот, который шагает по этим ярусам, как по ступеням, к вершине холма, чтобы сразиться с грозными великанами в обличии ветряных мельниц.

Но самым странным в этом безмолвно спящем городе была расцветка его домов: сами дома, как я уже сказал, были белые, а внизу по стенам вдоль всей улицы на уровне моего пояса шла ярко-синяя полоса. "Сюр какой-то", - пробормотал я, останавливаясь закурить. И только я закурил, мне в голову, как это часто бывает после первой затяжки, пришла новая мысль, даже не мысль, а ощущение: я понял, что этот бело-синий городок с его безмолвной пустотой останется на всю жизнь моим самым ярким воспоминанием об Испании, словно я ехал в эту страну именно за ним, а не за кабаком, в котором великий Ernesto пил пиво, не за "Обнаженной махой", не за корридой, не за Севильей, не за фламенко, не за Костой-дель-Соль, не за домом в Малаге, в котором родился Пикассо, и не за сказочной Альгамброй.

Я поднялся до края города у самой вершины холма, и мое ощущение еще больше окрепло, когда я увидел небольшую брусчатую площадь, которая как-то непонятно плавно выгибалась сверху вниз, справа налево и сзади наперед, повторяя своими изгибами своеобразный профиль холма. Она была выложена странными дугообразными камнями, которые веером расходились от меня в разные стороны, в какую бы точку площади я не становился. В центре этой площади одиноко стоял без всякого постамента, вырастая, как дерево, прямо из камня, прямоугольный фонарь на тонкой железной ножке. Высотой он был примерно с меня, если не ниже... Когда я его увидел, мне почему-то захотелось горько заплакать, до сих пор не пойму, почему.

Взяв себя в руки, я огляделся: с одной стороны чуть выше за площадью начинались ветряные мельницы из белого камня, которые по сравнению с игрушечными домиками и маленьким фонарем и правда выглядели устрашающими великанами, с другой стороны площадь обрамляла невысокая белая стена с ярко-синей полосой понизу, с третьей был обрыв за низеньким каменным парапетом, а с четвертой открывалась панорама на холмы Ла-Манчи с контурами мельниц на вершинах. И опять я увидел нечто странное: на пронзительно-голубом небе висела рваная темно-серая туча, сквозь дыры которой пробивалось несколько неярких лучей, и все эти лучи по неведомой причине освещали только вершины холмов с мельницами, как будто невидимый экскурсовод указывал на них гигантской световой указкой.

И тут мне стало настолько не по себе, что по спине прошел холод, а волосы на голове слегка зашевелились: до меня вдруг дошло, что я и сам стою на вершине одного из таких холмов в луче солнечного света... Я поднял вверх глаза и получил в них ослепительную вспышку, как будто мне кто-то запрещал смотреть туда... Я еще раз огляделся по сторонам, пытаясь отогнать от себя навязчивых солнечных зайчиков, и только тут осознал, почему этот город мне сразу показался знакомым: просто я здесь родился и прожил всю жизнь до настоящего дня, и проживу весь остаток своей жизни, и никуда я из этого города никогда не уезжал, а все остальные города - Москва, Ленинград, Севастополь, Волгоград, Минск, Таллин, Хельсинки, Бухарест, София, Загреб, Цюрих, Женева, Париж, Рим, Милан, Венеция, Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия, Квебек, Монреаль, Мадрид и даже Курмайер у подножия Монблана - мне только приснились во время сладкой полуденной сиесты.

Я вот почему еще так подробно описал этот город H: когда я его снимал на камеру, там произошла путаница с кнопкой "Запись", и когда я думал, что включаю камеру, наводя ее на разные интересные объекты, я ее на самом деле выключал, а когда заканчивал съемку и опять нажимал на кнопку, чтобы отключить камеру, она на самом деле включалась и, болтаясь у меня на плече вниз объективом, добросовестно снимала камни у меня под ногами. Так что весь город Н остался в видеопамяти брусчатой мостовой, колышущейся на экране телевизора в такт моим шагам. Но теперь я, кажется, хоть отчасти восстановил утерянную картину города, добавив к ней, к тому же, свои ощущения, которые в любом случае остались бы за кадром.

А вот ветряные мельницы получились очень даже ничего. Всего их там осталось шестнадцать, но если верить туристскому проспекту, то во времена Сервантеса было несколько десятков. Эти мельницы еще знамениты тем, что им больше пятисот лет и они - самые старые из всех сохранившихся в Испании.

Мельницы эти стояли без движения потому, что из деревянного каркаса их лопостей ветер давно уже выдул всю солому - умерли они не в бою с Дон Кихотом, а своей естественной смертью, медленно и мучительно. Но если бы даже какой-то ненавистник Дон Кихота и вздумал подложить в лопасти соломы, они бы все равно уже не смогли вращаться, потому что механизм еще в незапамятные времена вышел из строя, оставшись без ухода.

Вид у этих мельниц был вполне парадный: их, судя по всему, недавно подкрасили, и в своих нарядных белых мундирах они уже походили не на кровожадных великанов, а на свадебных генералов. На каждой мельнице над входом в нее красовалась свеженадраенная медная табличка, на которой было написано ее название и год постройки (при входе в этот мельничный заповедник висел щит - на нем говорилось, что каждой мельнице при постройке давалось свое имя).

Когда я снимал таблички на мельницах, я это делал, чтобы запечатлеть год постройки (не помню уже, зачем мне это было нужно), а когда стал вот только что просматривать в который раз кассету, стал обращать внимание на названия. И вот что я увидел: первая мельница называлась Севилья, следующая - Гранада, потом - Кордоба, потом - Толедо, потом Мадрид и так далее, а самая дальняя справа на отшибе называлась Барселона.

И тут меня осенило: да ведь это карта Испании! То есть все мельницы-города были расставлены на холме так, будто это были отметки городов Испании на ее карте... Так вот что это было за сражение! В следующий момент я задумался: почему Сервантес не написал в своей книге, как называются эти мельницы? И до меня дошло: если бы он это сделал, то это бы навсегда осталось дешевым и пошлым литературным приемом, а так получается, что, по сути, не какой-то выживший из ума литературный персонаж сражается с ветряными мельницами, а сам Мигель де Сервантес Сааведра выходит на бой против всей Испании! И вот ведь в чем величие его книги!

Нет, не могли испанские гранды не знать про это - они ведь целый институт организовали для исследования его творчества - и даже назвали его именем Сервантеса, и мельницы эти тоже не я открыл, и таблички для них не я обновлял и до блеска драил, так значит... Значит, им просто выгодно умалчивать правду, представляя Дон Кихота безумцем. Ну, а каков герой - таков и писатель, хоть и великий. Не даром ведь до сих пор многие Сервантеса гениальным чудаком считают!

А дальше я вот еще что понял, услышав, как ветер шумит и гремит в телевизоре (микрофон у камеры чувствительный): не мельницы победили, не Сервантес, не справедливость и даже не гранды и академики, а вот тот самый ветер, который вращал лопасти, когда Дон Кихот на них с копьем бросался, а потом всю солому из них выдул, а скоро (лет через тысячу, но все равно для ветра это не время) и сами мельницы разрушит, выдувая из них ежесекундно по миллиону атомов, и нет ему никакого дела ни до Дон Кота, ни до мельниц, ни до книг, ни до академиков, ни до справедливости, ни до моей писанины - он как дует, так и будет дуть, и ему, в сущности, все равно, куда дуть и зачем.

К чему это я все говорил? Ах, да... Вот так и в TOP 100: кто по ветру идет, тот впереди, а кто против - тот в хвосте тащится. А справедливость тут ни при чем вовсе, хоть я и верю по-прежнему, что она существует.