Когда мне было восемнадцать,
я не верил в жизнь после тридцати,
как не верят в жизнь на Марсе
или в загробную жизнь.

.

Мне хотелось вспыхнуть так ярко,
чтобы зажмурились звезды,
а после сгореть без остатка,
став хоть удобреньем навозным.

.

Хотелось любить беззаветно,
сильнее, чем любят боги,
хотелось пройти не бесследно
кривой, но своей дорогой.

.

И вот я марсианин...
Свой среди своих,
устроен и неприкаян
не хуже - не лучше других.

.

Мы здесь греемся своим тлением
и счастливы без проволочек,
когда возбуждаем трением
телесную оболочку.

.

.

Так и живу - не скучаю,
отмеряя до старости дни,
пока изредка не получаю
позывные далекой Земли.
Москва... считается хорошим тоном
тебя злословить и ругать:
грязь, слякоть, банды и притоны
тебе век будут поминать.

.

Но вспоминается иное:
проспектов гул, молчание церквей,
неоновое бдение ночное
над Яузой нависших фонарей,

.

и птиц свирельный писк в кустах жасмина,
и чертики трамвайных искр в витринах магазина,
и булочных калачный дух, и стылый дым костров,
и зыбкий тополиный пух в сетях дворов.
Там под сенью лип в дворе соседнем
тихого парня из райских глубин
обручил, шутя, с шалой ведьмой
шестикрылый дурак Серафим.

.

Юная ведьма была так прелестна,
что мерк поэтический слог,
и прорастали цветами чудесными
следы ее белоснежных ног.

.

Разнесли благую весть во все стороны
обратившиеся в тонких лебедей
трехсотлетние жирные вороны,
вспугнутые с маковок церквей.

.

Хмельные ангелы от Химок до Нью-Йорка
взялись за трубы, cпоро матерясь,
лизнули губы и взревели "горько",
завесив крыльями свет наглых глаз.

.

.

.

Он снял нимб с головы бедовой,
растянул и сделал петлю,
и заарканив небо багровое,
написал на нем: "Я ЛЮБЛЮ!"

.

(продолжение... может быть, будет)