Untitled

Сап-Са-Дэ

Танцую с тобой.

          Иногда я вспоминаю. Теперь все не так. Теперь уже нельзя пройти в соседний подъезд, полчаса посидеть у друга, побеседовать за чашечкой чая. Теперь нельзя выйти на улицу, сесть на скамейку, и ждать. И знать, что кто-нибудь обязательно придет.
          Никто не придет, даже если просидеть целый вечер, а потом - целую ночь.
          Я вспоминаю. Я забываю о том, что к другу я ходил, потому что у меня кончались сигареты. Я забываю о том, что сидеть на скамейке просто так бывало довольно скучно.
          Я смотрю на небо - и мне становится тоскливо.
          А ты? Что тебе известно об этом?
          Мне всегда было интересно узнать, о чем ты думаешь, как ты взрослеешь, почему тебе нравится разговаривать со мной.
          Правда, в последнее время я все реже и реже вспоминаю тебя.
          Я чаще вспоминаю совсем другое: грязные прокуренные комнаты, спирт, который мы разбавляли и запивали водой из-под крана. У нас хватало денег только на спирт и на дешевые сигареты. Мы допивали, собирали мелочь по карманам, и шли еще за одной. Мы шли небрежно покачиваясь, и звезды небрежно покачивались над нами. А я понимал, что мне уже не надо пить, что я зря иду, и Герр, и Булавка, и даже железный Михалыч - дай нам бог здоровья, хотя бы вернуться.
         Но страхи мои были, как обычно, преждевременны. Мы возвращались, появлялась гитара, мы пели песни. А ты слышала как мы пели? Слышала? Да, мы не попадали по струнам, заплетающимися языками выводили нечленораздельное мычание - ты слышала это именно так? Значит, ты ничего не слышала. Это были чистые и тонкие песни, за их воздушной мелодией не всякому дано угнаться. Так вдохновенно эти песни не пел больше никто!
          Я не помню, как мы с тобой познакомились. Я помню, как мы с тобой в первый раз танцевали. Ты учила меня танцевать. Я учил танцевать тебя.
          Знаешь, я подумал, ты, наверно, никогда не задумывалась, зачем человек становится поэтом? Тогда мы - квиты, я тоже очень долго не понимал, почему тебе так эти самые поэты нравились.
          Поэтом человек становится в детстве. Когда, моргнув, уже в следующее мгновение ты обнаруживаешь мир изменившимся, у тебя есть шанс стать поэтом. И если при этом тебе до боли жалко того, старого мира, мира, который ты потерял, тогда ты - поэт.
          Потом начинается познание, тонкое, поэтическое познание мира. Ты знакомишься со всем, что тебя интересует. Ты водишь дружбу с рекой, с лесом, с облаками над дачей, с троллейбусами на улице, с маленькими осенними лужами.
          У меня, например, самые милые отношения сложились с маленькими пучками травы, растущими на самом краю бетонных дорог. А у тебя? Ты пожимаешь плечами. Что такое поэтическое познание мира...
          Это продолжается долго. Но это когда-то кончается.
          Человек взрослеет, ему все труднее и труднее становится заводить друзей среди людей. С природой тяжелее. Эти явления не умеют обманывать, их обмануть тоже нельзя. Ты все реже и реже приходишь к морю, видишь над ним облака.
          И тогда приходят первые настоящие стихи. Это не стихи вовсе - это воспоминания.
          Но это не все. Воспоминаний у меня много. Я, например, помню, как танцевал с тобой.
          Ты сидела на подоконнике и курила. А я лежал на кровати и читал тебе отрывки из писем - я воровал на вахте письма, а потом читал тебе отрывки из них. Иногда - свои стихи. Иногда брал гитару и пел свои песни.
          Ты сидела, закрыв глаза, ты курила как паровоз - одну за одной.
          Иногда ты вставала с подоконника и шла на кухню. Ты варила кофе. Я включал радио. Я говорил:
          - Сейчас, кофе выпью и пойду, пора делом заняться..
          - Каким делом? - удивлялась ты. - Рассказывай! Нет у тебя никаких дел, а мне ты не мешаешь...
          Лето. Мои все уехали. Действительно делать нечего.
          - Пойду песню сочиню. Или стихи..
          - Сочиняй. Я тебе не буду мешать..
          Она протягивает мне кофе. Я беру чашку. Ставлю чашку на стол.
          Встаю. Выхожу за дверь.
          Я сидел на скамеечке уже второй час. Мне было бы скучно, если бы не вино. Я допил бутылку вина. У меня оставалась еще одна.
          Мимо прошла какая-то кампания.
          - Привет, - говоришь ты. - Пойдем на концерт?.
          - Не хочу, - говорю я. - Посиди со мной. Хочешь вина?.
          - Давай,. - говоришь ты. У тебя влажные губы.
          Мы сидим на скамейке, пьем вино. Уже, наверное, ночь, но светло почти как днем.
          Я говорю:
          - Чего ты от меня хочешь?.
          - Я не хочу, чтобы ты уходил от меня так, как сегодня.. Ты улыбаешься.
          - Я все равно уйду. Мои вернутся, я буду с ними. С тобой меня ничего не связывает..
          - Я не хочу об этом говорить. Пойдем на концерт?.
          - Пойдем. Только вина еще купим..
          - Покупай на всех, у тебя есть деньги?.
          - Есть. А кто это все?.
          - Музыканты. Мои друзья. Мы ведь на их концерт идем..
          - Хорошо. Ты мне поможешь донести?.
          - Нет..
          Шесть бутылок вина может донести и один человек.
          Утром я просыпаюсь с головной болью. Что я делал? Я танцевал с тобой. Я вылез на сцену. Я что-то пел под свист зала. Мы сидели с музыкантами где-то в парке, а главный музыкант мне говорил:
          - Мне твои стихи нравятся. Они очень духовные. Признайся, ты ведь не сам их пишешь, ты просто старательно переносишь на бумагу то, что тебе надиктовывают?.
          Я соглашаюсь для виду. Он продолжает:
          - Я с этим сталкивался. Женщины это ощущают лучше. Они липнут к таким поэтам. Они хотят таким образом попасть на небеса - через черный ход, понимаешь?.
          Я соглашаюсь для виду. Я засыпаю.
          Ты будишь меня. Я валяюсь в твоей квартире на кушетке - в одежде и в туфлях. Ты спрашиваешь, хочу ли я кофе? А я хочу узнать, который час. Одиннадцать, говоришь ты. Черт, говорю я, вскакиваю, бегу к себе домой.
          Чуть не опоздал. Серега уже ждет меня, я обещал, что поеду вместе с ним на рынок - ему нужны какие-то детали для усилителя.
          Едем мы долго. По дороге я успеваю купить бутылочку вина.
          На рынке - хорошо. Тепло, народ дружелюбный. Вина нет, но есть джин с тоником.
          Обратно едем на такси. Ветерок обдувает щеки, треплет волосы, залезает за воротник.
          Я собираюсь пить второй день подряд. Я не пил уже три месяца.
          Сегодня день рожденья у моего однокурсника. Я с ним почти не знаком, но это и не нужно. Достаточно купить чего-нибудь в подарок. Вина какого-нибудь. У него будет коньяк. Он любит коньяк и Бодлера. Однажды ему пришлось провести целый день в Нижнем. Он купил бутылку коньяку, пошел на набережную Волги и весь день читал Бодлера какой-то дворняжке. Пить дворняжка отказалась.
          На дне рождения была и ты. Неудивительно.
          У тебя своеобразная шкала интересности событий и, соответственно, собственного участия в них. Данное событие было событием дня и никак не могло обойтись без твоего участия.
          Хотя, с чего это я так? Ты (в отличие от меня) хорошо знакома с именинником, я думаю, он тебя просто пригласил.
          Весь вечер я просидел в уголке, старательно набираясь. Время от времени я оглядывал комнату. Гости пьянели и помаленьку дебоширили. Хозяин сидел в противоположном уголке и тихо напивался.
          Мы взяли бутылку неплохого армянского коньяка и пошли на балкон: курить, говорить, пить коньяк.
          Я говорил: "Каждый раз производя на свет гения, Дух идет на очень серьезный риск. Ведь земная судьба гения, как правило, незавидна. Более того, окружение гения подчас страдает еще сильнее. Их то за что? Если уж им не светит земная слава, то почему им отказано хотя бы в простом мещанском счастье?"
          Я пытался вспомнить хотя бы строчку из Рэмбо или Верлена, но хозяин меня остановил. Он сказал: "Да и черт с ними." И мы пошли в комнату.
         Там снова собирались на концерт.
         И тогда я впервые танцевал с тобой так, как я танцевал только с тобой. Каждое наше движение было исполнено какой-то волшебной нежности. В никуда уходили звуки и мелодии, ни о чем пели со сцены, голоса, отзвуки, неясное эхо - все это таяло в нашем танце, растворялось, чтобы не повториться и не возродиться. Я удивлялся твоей отзывчивости - моя рука всегда касалась тебя, мое движение всегда был рядом с твоим движением. Ты удивлялась моей послушности. Стоило тебе только отойти - отходил и я, а когда ты хотела вернуться, почувствовать меня рядом с собой - я был рядом с тобой.
         Мы потом очень часто танцевали. Одни. Включали магнитофон или ставили пластинку и танцевали.
         Но это было уже только эхо. Только отголосок той мелодии, однажды услышанной нами.
         Это случалось все реже и реже. А теперь и вовсе не осталось ничего - кроме воспоминаний.
         И еще одно воспоминание. Давным-давно, задолго до тебя, задолго до всего, что я вспоминаю сейчас.
         Мы с нею гуляли по Троицкому мосту. Ноябрь. Холодно. Темно. Мы шли обнявшись. Я учился в десятом классе, она - в девятом. Нам было хорошо и тревожно.
         И дальше, по Фонтанке. Мы ни о чем не говорили. Всегда есть что-нибудь, о чем нельзя говорить. Мы стояли на Фонтанке. Чуть дальше шумел Невский.
         Она повернулась ко мне и сказала: .Я люблю тебя.. Но проезжавшая мимо машина скомкала ее слова. Я попросил повторить. Но она не повторила.
         Знаешь, как становятся поэтами?
         Я - не знаю. Может быть, пытаясь оправдаться за то, что когда-то не расслышал робкое признание в любви, может быть, теряясь среди людей, помня о том, какими холодными бывают города, пытаясь вернуть это мгновенье, в который уже раз проходя по занесенному снегом звездному пути - от отчаянья к поражению и падению.
         Ты не прав, Главный Музыкант, это не они попадают на небеса через черный ход. Это мы, поэты, теряя их, лишая их самого простого счастья, идем туда гордой и красивой походкой и крылатые ямбы сопровождают наш путь:
         А я иду твоей дорогой,
         Согрет сиянием твоим.
         Ты - как огонь, а я - как дым,
         Тень что осталась за порогом.