Хома Данылець

Эта ночь была второй и последней. Эту ночь я искромсал стихами на тоненькие ломтики, а потом оттачивал до совершенства линий их выжатую временем мякоть. Эта ночь откололась от твоего образа, стала отдельносуществующей частицей в пространстве увядшего поздненоябрьского полнолуния, и кристалликами своего отполированного совершенства покалывает иногда там, где, говорят, расположено сердце.

Ты знала, что нам вместе - не быть. Я каждый раз открываю для себя эту маленькую истину, перечитывая тот трехмесячный бред моих выплеснувшихся чувств. Знал это и я. Но ты настойчиво, иногда чересчур, вдалбливала этот клин подсознательного знания в непродолжительность наших последующих встреч. Я не спрашиваю, зачем. У меня нет ни одной цепочки переповторенных слов, мысленно обращенных к тебе, в конце которой надлежало бы поставить знак вопроса.

Знание - не всегда яд. Но никогда - лекарство. Я вырос из возраста сопливоносых мальчишеских иллюзий, когда не умеют еще придавать похоти глазам. Я отбродил свое под покосившимися ржавыми фонарями над изъеденными кислотными дождями мостовыми, держа за руку свою первую, потом вторую, третью любовь. Я отучился верить в самые светлые мои порывы, мумифицируя их в слащавые рифмы для потомков: авось поверят.

Но я до сих пор ищу другую - как ты. Ты не одна; другие такие же, с подкупающей напускной небрежностью, рассыпаны по городишкам и городам на изломанных поверхностях континентов. Может, они говорят на разных языках, но я знаю четыре и, следовательно, мои шансы встретить еще одну тебя - учетверены.

Когда мы, тормознув такси, доталдыкали к тебе на край света, я только начал строить глазки: пробного выстрела в виде сального анекдота не понадобилось - он был произведен тобой. На балконном перекуре я пытался было оседлать любимого конька - показать тебе созвездие Ориона с Бетельгейзе на плече и Беллятриксом в колене, а под правой ногой охотника - верного гончего пса с Сириусом во лбу, но вскоре плюнул на эту банальную юннатскую затею. Поцелуй не получился отрезвляющим.

На мой вопрос ты ответила одним словом:

- Оставайся...

Свою благодарность тебе мог бы выразить мой зимний бушлат, но после стольких лет верноподданной службы ему было фиолетово, где висеть: без меня в тепле или на мне на морозе.

Я видел на фоне чахоточных отсветов уличных фонарей в незадернутом проеме окна, как слетела с твоих плеч сатиновая кофточка, и слышал, как семечкой подсолнуха щелкнула застежка. Ты скользнула теплым пластилином в мои руки и пробормотала что-то насчет количества выпитого, усталости и желания заснуть. Это был первый день нашего знакомства. И первая ночь. Вторая была еще в эмбрионе.

Утро с невыспавшимися красными глазами зевало в просвете уже знакомых гардин; ты стеснялась одеваться под нашими взглядами. И я уплелся в эти глаза, в будничную мякину уже декабрьского дня.

Завязку второй ночи я провалил. После прокуренного ресторанчика и покупки в покосившемся, но я ярко освещенном изнутри киоске бутылки маслянистого ликера у меня в мошне не осталось приличного количества постсоветской валюты, чтобы расплатиться с таксистом. Я выудил из заднего кармана джинсов монету, одну Deutsche Mark' у и сунул ее водиле. Тот лишь осклабился...

Потом, почти через год после двух наших ночей, у меня была возможность продлить счет до трех, но уже на плоскости иных, столичных координат. Тогда я не смог сосчитать до трех, и с тех пор - разучился. Я боюсь уронить хрупкую пробирку с закупоренным в ней запахом тех ночей. И когда я слушаю песни, мне кажется, что иногда они поют для меня:

- Love me two times, babe, I' m goin' away...

Я ушел от тебя в столицу, и когда ты взбудоражила тину моих непроточных вод там, я ушел с материка. Я не прячусь - мне достаточно знания, что вдвоем нам - не быть. Твоя дочь такого же возраста, как и моя. Твои глаза несут усталость неизбывного и ненужного знания. Твои руки не найдут под простыней тепла моего тела. Твоему сердцу - не ныть от неразделенной мной любви.

Любовь - блеф. Гипертрофированная клаустрофобия сознания. Физиологическая реакция на запах и звук, раздражение нервных рецепторов прикосновеньем - дыханья, платья, рук. Твоих чуть шершавых рук.

Я это знаю, и мне - не больно. Ну может, чуть-чуть. Ведь знание - не всегда яд. Хоть никогда - лекарство.