Снова лето. И даже не просто лето - июль. А значит - пора уезжать из Петербурга, пора уезжать из моего города-дома. Пора уезжать в Прагу!
Один мой знакомый мне как-то сказал: "Знаешь, зачем они все едут в Прагу? Они просто не видели Питер!" Ты не прав, мой анонимный знакомый! В Прагу Они едут не потому, что не видели Петербург, не потому, что не знают или не слышали о его волшебстве и о его тайнах, не потому, что ни разу не ходили зимними вечерами по набережным Невы, не потому, что никогда фонарь на Невском не светил Им как-то по-другому, освещая, кажется, не этот всем известный материальный мир, а выхватывая из темноты что-то большее. Нет, мой анонимный знакомый, это неправда!
В Прагу едут только те, кто прекрасно знает Петербург, и, даже ни разу в жизни его не видев, хранят его в своем сердце. И не только Петербург дворцов, мостов и гранитных набережных, но и закоулки Петроградской стороны или Коломны, строгую линейку Васильевского острова, фабрики Выборгской стороны. Только те, что знают такой, полноценный и полнокровный, Петербург, едут в Прагу.
И я еду туда, потому что в Петербурге летом жить нельзя, здесь никогда не жили летом! Уезжали в Сестрорецк, Петергоф, Гатчину, в Царское село, в Баден-Баден - куда угодно, но только чтобы уехать из этого города. Правда, здесь однажды, летом шестнадцатого года, остался поэт Блок, но он дорого за это заплатил, легкие как перышки царицы белой ночи, с которыми он и до того водил сердечную дружбу, отобрали у него голос - и оставили ни с чем, но уже в холодном Петрограде восемнадцатого.
И я еду, надо отсюда уезжать, хотя дремотная сытость исполкомовского Ленинграда постаралась украсть или хотя бы упорядочить эту белоночную магию, но, как и многие другие дела, это эпохальное дело до конца не довела. И даже теперь, отражаясь в гирляндах европейских космополитичных витрин, все те же шальные бабочки, царицы длинных белых ночей, гуляют по Невскому, разводят мосты и отбирают голос и дар у растерявшихся поэтов.
Я уезжаю в Прагу. И в ночь перед отъездом мне снится сон: я еду в открытой машине по какому-то летнему городу. Нет не по Питеру, его бы я узнал в любом обличие, и не по Праге - потому что этот город не был Прагой. Я еду по бульвару, бульвар превращается в площадь. Но не простую площадь - она как бы вся состоит из дорожек и маленьких клумбочек между дорожками. Замечтавшись, я погружаюсь все глубже и глубже в это хитросплетение дорожек и клумбочек. И внезапно замечаю, что еще немного - и я попаду прямо в самую гущу каких-то отвратительных событий. Там, чуть дальше, у меня на пути - перестрелка, две группы людей с автоматами стреляют друг в друга. Одна группа явно берет верх. Еще несколько секунд, и перестрелка затихает. Проигравшая группа бежит. Но я уже совершил первую непоправимую ошибку. Я свернул с моей широкой дороги на какую-то боковую аллейку. И эта аллейка - прямо на пути у бегущих людей. Я еще пытаюсь свернуть. Сбрасываю скорость. И совершаю еще одну ошибку. Люди меня замечают. Им терять нечего, они догоняют мою неторопливую машину - и убивают меня.
У меня никогда не было открытой машины, но это ощущение весенней свежести из моего сна - запомнилось. Я решил, что когда-нибудь надо будет купить такую машину, чтобы на ней уезжать летом из Питера - и ехать в Прагу.
И выезжать из Питера рано утром.
Рано утром всегда хорошо. Но если ночью прошел дождь, а утро - солнечное и слегка прохладное - вдвойне хорошо.
Я иду пешком. У меня нет тяжелых сумок, я не люблю тяжелых сумок. Маленький рюкзачок - вполне вместительный. В нем футболка, шорты, носки, смена белья, паспорт, две кредитки, умная книжка, блокнот, карандаш, радиотелефон с зарядником. И остается место для журнала и двух банок пива.
Я еду не по путевке. Я забронировал номер в недорогом отеле. Получил визу. Купил билеты на какой-то чартерный рейс. Приехал в аэропорт. Прошел досмотр. Сел на самолет. И уже в Праге.
Я приехал в свой отель. Как выяснилось, он находится в каком-то полутрущобном районе, нечто среднее между питерскими Озерками и московскими Химками. Но меня это не смущает. Я бросаю свои вещи в отеле. И иду пешком в Прагу.
Только вечером, немного насытившись неестественной готикой этих площадей, я попадаю в маленький пражский кабак. Нет, не в тот, в котором картинная пародия на бравого солдата Швейка размахивает пустыми бутылками и зазывает несчастных туристов.
Нет, мой кабачок - маленький и чистый, а детину у стойки зовут Ян Кабачек, и он немного говорит по-русски, немного по-немецки, немного по-английски, и совсем чуть-чуть по-китайски, хотя это ему явно не к лицу. Мы выпиваем по два "Гиннеса", потом по два "Килкенни", и тут я понимаю, что приехал в Прагу не для того, чтобы пить "Гиннес" или "Килкенни" - я в детстве пил чешское пиво, правда, оно было старым, горьким и мутным, но я пил его и мечтал, как поеду в Прагу, как найду это пиво, и каким оно будет холодным и свежим.
Я запомнил марку. Я называю ее моему новому дружку-собутыльнику Кабачеку. Он говорит: "О-о!" И куда-то исчезают. Такое же "О-о!" мне говорили в Будапеште, когда я просил "Хезеши Эзерьо", и я помню, что тогда мой собеседник так же исчез - и вернулся с кучей друзей и ящиком этого благословенного вина.
Когда я был студентом, я научился пить вино ящиками и пиво - десятками кружек. Но такое вино! Даже если бы это был дорогой, но какой-то плебейский "Токай Асу", и то мне бы не было так стыдно перед самим собой.
И действительно. Ян вернулся с какими-то друзьями - и с огромными, как чемоданы, ящиками, набитыми этим пивом. И мы пили, и нам было весело, мы пели какие-то песни, мы смеялись над ничего в этом не понимающими людьми. А потом пришла пора закрываться моему кабачку, который хотя и работал до последнего посетителя, но все же требовал, чтобы между последним посетителем вчера и первым сегодня был хоть какой-то промежуток.
И я вышел, простился со всей кампанией, немного прошелся по еще сонным улицам, но, поняв, что протрезветь мне не удастся, достал телефон и попытался вызвать такси. Телефон подозрительно долго не отвечал, но потом ответил - и, как ни странно, по-русски. Он спросил, куда мне подать такси, я посмотрел на табличку на доме - и назвал адрес. Там замолчали. А потом сказали, что в их городе такой улицы нет. И, действительно, откуда ей там взяться, ведь я в Праге, а они - в Петербурге.
Я подумал, что останавливать прохожих и спрашивать у них, по какому телефону можно вызвать такси - бессмысленно, тем более, что чешского я не знаю. Я просто встал у дороги и поднял большой палец вверх. Довольно скоро остановилось такси. Я плюхнулся на переднее сиденье и назвал мой отель. Таксист, усмехнувшись, сказал что-то непонятное, но до боли родное. И я уснул.
Проснулся я от ощущения нереальности происходящего. Я открыл глаза. Какое странное, незнакомое место! Как я здесь оказался! И вдруг, успокоившись, я понял, что я - в Праге.
Я закрыл глаза, зачем я вчера столько пил? И загадал три желания: сходить в туалет, выпить воды и умереть...
И уснул.
Мне приснилось, что я покупаю радиотелефон, но не мою старенькую гробоподобную "Нокию", а какой-то навороченный, современный, размером со спичечную коробку. То есть, во сне я уже его фактически купил, и продавец мне дает последние наставления: "Вы только, уважаемый господин, не носите его в нагрудном кармане, и в руке его не носите." "А как же мне его носить?" -удивляюсь я, и продавец отвечает: "Вот это приспособление, - и показывает мне муляж руки с явно различимыми венами, покрытый слегка синюшной кожей, а на разрыве - какие-то лохмотья мяса, костяная крошка. А он продолжает. - Вот это приспособление специально предназначено для вас, новых петербургских, давно потерявших свой Петербург, и пытающихся найти его у нас, в Праге, постоянно забывая о том, что у нас не бывает белых ночей, что у нас нет такого фонтанного Петергофа, что весь ужас и мрак вашего Достоевского с горящими глазами мы заменили нашим картонным Майринком с его милыми чудищами и еврейскими кварталами. Так вот, этим приспособлением надо взмахнуть один раз - и у нас, в Праге вы найдете другой рай, чистый и открытый, не убитый большевиками и не припудренный капиталистами." "Но уж больно зловеще смотрится этот предмет," - пытаюсь я на это возразить. Он усмехается, слегка помахивая муляжом, и продолжает: "А чего вы боитесь, если вот эта милая крошка (он кивает на мой новый телефон) гораздо страшнее, а выглядит куда безобиднее!" "Чем же вам не угодила эта крошка?" "Мне? Увольте! Мы говорим о вас! Не купив у меня это приспособление, - помахивая муляжом, говорит он, - вы в лице вашей, так называемой, крошки приобретете настоящего карманного убийцу - сначала у вас начнут высыпаться суставы из пальцев на той руке, в которой вы будете носить телефон, потом эта рука отсохнет, отсохнет сердце, умрет мозг. А впрочем - берите, сколько раз я покупателям вроде вас говорил об этом, меня никто не слушает, даже мое приспособление (он помахивает муляжом) не хотят брать. Хотя, чему я удивляюсь? Я ведь знал об этом - я ведь купил это приспособление для своего магазина в единственном экземпляре. Ведь, основные покупатели у меня вы - новые петербургские, не желающие платить ни за что: ни за свое здоровье, ни за камни и пески Петербурга, ни за волнующее дыхание Праги, настоящей Праги, а не той майринковско-еврейской чуши, что вертится у вас в мозгах." В процессе этого монолога он все яростнее и яростнее размахивает муляжом. С муляжа летит кровь, и я обращаю внимание на то, что мой продавец ужасно похож на седовласого Эйнштейна, но только коротко постриженного, и с усами, как у Гитлера...
Нет, это невозможно, надо срочно сходить в туалет и выпить чего-нибудь безалкогольного. Я с трудом встаю, иду в туалет. Голова раскалывается на части. Потом я выхожу из туалета. Перешагивая порог, я думаю: "одна голова здесь, а другая - там!". Спотыкаюсь обо что-то. Падаю. И вижу перед собой маленький холодильник. Открываю его - а там! Лимонады, пиво (бр-р-р)... Я хватаю банку "Джинджер эйл" и пью, не замечая вкуса. Следующая - что это? "Перье" с лимонными хлопьями - еще лучше. Ух, не могу больше. Я заползаю в кровать. Мучительно пытаюсь уснуть. Нет, не могу!
И тут я понимаю, что где-то рядом с Прагой у меня живет тетка, и сейчас я могу не мучаться, а пожить до экзаменов у нее, денег на житье абитуриентское родители мне не оставили, можно, по крайней мере, съездить к ней - покормиться, а то на оставшиеся четыре рубля я живо протяну ноги. Мучительно медленно едет троллейбус по утренней Праге, тройка, подъезжает к Балтийскому вокзалу. Нет, покупать за 15 копеек билет до Петергофа - это слишком. Поеду зайцем. Не повезло. Контролеры. Нет. И денег тоже нет. Студент. Да. Хорошо, выхожу. Теперь главное - успеть заскочить в соседний тамбур, пока не закрылись двери. Успел. Можно успокоиться.
Захожу к тетке. "Здравствуйте, тетя Тамара! Как живете?" "Хорошо живем, помоги банку открыть." Ух ты, венгерские маринованные огурчики. Экие дефициты у нас есть! "Дядька паек получил, у нас тут много сейчас всего. А ты, небось, голодный!" А потом я сижу за столом, какая изумительная вещь, эта еда! Как вкусны ленивые голубцы, особенно, когда не ел со вчерашнего утра. Сижу, отчитываюсь о моем абитуриентском житье, вру, естественно. Не буду же я рассказывать, как в первый же день нагрубил местному комсомольскому вождю, как чуть не вывалился из окна с восьмого этажа, что не занимаюсь ни физикой, ни математикой, что не смываю за собой в туалете, в конце концов!
"Ну все, пора ехать, готовиться дальше." "Езжай, учись! Мать велела за тобой приглядывать, так что ты тут не засиживайся, раз конспектов не привез! А чтоб не голодал там, в своей Праге - на вот, возьми." И она протягивает мне банку сгущенки и еще одну банку, но уже тушенки, а это уж вообще, валюта - за тушенку можно и с комсомольцами помириться, и, при желании, пир устроить. И тут я чувствую, что во всем этом есть какой-то подвох, что мне ни в коем случае нельзя брать эти искренние дары, но предчувствие голода сильнее, я беру, кладу в свой залатанный рюкзачок.
А по дороге на станцию, я слышу, как из репродуктора доносится хриплая песенка: .Do you love me? (You love me?) Do you love me? (You love me?) Do you love me? LIKE I LOVE YOU!.
А я иду и думаю: да! я люблю Прагу! я люблю Прагу утром, когда по ней еле ползают сонные трамваи, я люблю Прагу днем, когда солнце отражается в императорских каналах, люблю Прагу вечером, ночью, летом, зимой... И мне снова кажется, что я еще не потерял Прагу, я еще вернусь, я еще увижу, я еще у... У! У! Гудит электричка. Надо немного пробежаться.
И только потом, стоя в тамбуре электрички, я понимаю в чем здесь подвох, я понимаю, что у этого сна такой закон, взяв банки, я навеки отрекся от Праги, я потерял ее - и мне уже не суждено ее увидеть никогда.
Я выбрасываю из окна тушенку. Она подпрыгивает и разбивается, но как-то некрасиво и неаппетитно. Куча мяса, как будто электричка когда-то, давным-давно переехала корову, и теперь последние ее останки, прилипшие к колесу, сползают по этому колесу к рельсам - и размазываются по рельсам.
Следующая - сгущенка.
Как красиво она взрывается!
Фейерверк тяжелых белых брызг, а я стою и понимаю, что сделал что-то ужасно бессмысленное, что после этого вряд ли смогу показаться на глаза тетке, что теперь впереди меня ждет долгая голодная абитура, и, самое главное, что вот теперь, наконец, я действительно нарушил закон этого сна, что я навсегда потерял Прагу. Прагу, сотканную из моих снов, из теплого дыхания Балтийского моря над Сестрорецком, из тумана над Синим мостом на Исаакиевской площади, из снега, кружащегося над Марсовым полем, из задумчивого течения Фонтанки, из всех этих ничего, никогда и нигде, из которых состоит только два города на свете - Петербург, в котором я живу, и Прага, которая живет во мне. Во мне, в моих снах, Прага, в которой я больше никогда не буду, даже если на самом деле куплю билет - и прилечу туда. Это будет другой город, просто называться он будет также, некрасиво, нелепо, ненормально, нереально - Прага.
Я стою в тамбуре, и липкие, сладкие капельки сгущенки текут по моим щекам.
╘ Сап-Са-Дэ, 1997