МЫСЛЬ ДЕРЕВА
Сон оставил после себя ощущение потери, которой, на самом деле, не было. За дверью разговаривали бабушка и мама.
- Господи! Надо же было так довести ребенка. Я помню ее совсем малышкой, она просто светилась здоровьем. А сейчас от того пухленького комочка остался один скелет, а может и костей уже нет, просто призрак, призрак в кровати!, - теперь обращались к ней, - Золотко, как называется твое лекарство? Я пойду в аптеку и куплю.
- Вениамин оно называется, - ответила за нее мать.
- Какой-какой амин? Повтори по буквам, будь добра.
- Ве-ни-а-мин, только за ним ходить не надо, его каждое утро доставляют прямо на дом еще и с цветами, - ее прервал звонок в дверь, - Вот, пожалуйста! Пойду открою.
Теперь к голосам за дверью прибавился срывающийся, внутренне надломленный неизвестной тяжестью голосок вошедшего.
- Здравствуйте, а как она? Я вот тут... это ей... и вам, конечно.
- Большое спасибо. Знаете, я каждый день выбрасываю ваши цветы, чтобы было куда поставить новые. Ты только посмотри на него, - это уже адресовано бабушке, - Очкарик, пиджак рваный, сам как щепка, на голове черт знает что, хоть бы постригся! И такие теперь учатся в университете! Не то, что раньше: Ломоносов, Кутузов, Пушкин!
Дверь осторожно открылась, Вениамин проскользнул внутрь и сел на стул прямо у входа. Его лица нельзя было различить: шторы еще не открывали, и в спальне царил полумрак. Разговор в соседней комнате продолжался.
- А ласкательное у него "Веничка". Представляешь, Веничка с веничком! Каждое утро!
Вениамин прокашлялся.
- Я стихотворение написал, можно прочесть?, - не получив никакого ответа, он начал:
Она никогда ему не отвечала. И не только ему, никому никогда ничего не отвечала. Но никто этого не замечал, в силу своей природной занятости или других причин, а он замечал. И очень обижался, вернее, огорчался. Он видел в ее вечном молчании непостижимую мудрость.
- Я, наверное, кажусь тебе нелепым, то есть вам...
По сравнению с ней все выглядело нелепым. Она полулежала, укрывшись одеялом. Штрихи на лице - глаза, рот, нос - едва заметны. Всегда печальна. Вениамин как-то назвал ее "гением печали". Множество людей считало своим долгом зайти к ней и попытаться развеселить, с каждой такой попыткой она делалась еще печальней. Она таяла, становилась собственной тенью. Ее тень тогда становилась тенью ее тени, и так без конца, но никакой новой вселенной не возникало. О тех, кто к ней приходил, она совершенно ничего не думала, кроме разве что того, что она о них совершенно не думает. Вениамин вскочил со стула.
- Я больше так не могу, в конце концов. Я пришел пригласить вас, то есть тебя, на прогулку! Ты слышишь? Вставай же! Она по-прежнему молчала. Он подошел к окну, сорвал штору, открыл раму. - Посмотри, как там хорошо! Ну давай, поднимайся! Черт, - он резко откинул одеяло, оно упало с кровати на пол.
Одеяло давно было единственным, что ее держало. Теперь она висела в воздухе, и сквозняк нес ее к распахнутому окну. Подхваченная воздушным потоком, она поднималась выше и выше. Далеко внизу остались дом и несколько точек, обозначавших, наверное, выбежавшую перепуганную родню и, может быть, Вениамина. Она не смотрела вниз и не видела их, как не видела и раньше. Все ее сознание занимал огромный слепящий диск Солнца, на ее губах впервые появилась улыбка. Подъем замедлился, потом прекратился и сменился падением. Она ясно осознала, что это улыбка тянет ее вниз, с улыбкой нельзя летать. Она попыталась избавиться от улыбки, но та уже жила собственной жизнью на ее лице. Недавно покинутая земля стремительно приближалась, опять появились дома и люди. Потом все кончилось. Ее долго искали, но не нашли ничего, кроме согнутой пополам пивной крышки. Да и что еще могло остаться от девушки, бывшей всего-навсего папиросным дымом?
ПЛАТЬЕ
Мои локти на ее плечах. Я обнимаю ее, прижимаю ее спину к своей груди. Я не вижу ее лица, но чувствую на нем легкую, предназначенную мне, улыбку.
Она делает шаг вперед. Мы стоим посреди огромного зала, его стены и потолок почти неразличимы, сквозь невидимые окна на нас падает мягкий непостоянный свет, как будто ветер раздувает прозрачные шторы. Теперь только мои ладони лежат на ее предплечьях.
Еще один шаг, мне приходится вытянуть руки.
Третий шаг, я тоже двигаюсь с места.
Она уже идет, медленно, не оборачиваясь. Я следую за ней, неуклюже обхватив ее руки. Она движется все быстрее. Я спотыкаюсь, потом, кое-как перебирая ногами, поднимаюсь, ухватившись за ее талию. Мне мешает одышка, все труднее становится сохранять ее скорость. Я снова падаю, на этот раз успеваю уцепиться только за складки ее темно-красного платья. Меня тащит по полу она или несущая ее сила. Пальцы слабеют, скользят по невесомой материи, я уже держусь одной рукой. Вся эта борьба неизвестно кого неизвестно с кем происходит в полной тишине, слышен только скрежет моих пуговиц о плиты и бешенный стук моего сердца. В голову, как судорога, приходит мысль: "А что я буду делать, если снова доберусь до ее плеч?" В то же мгновение пальцы перестают мне подчиняться. Я останавливаюсь, как будто даже ненадолго теряю сознание. Мне мерещится, что меня накрывает ее струящаяся накидка и я пытаюсь поймать хотя бы ее, но и она ускользает. Я поднимаю голову, далеко впереди видна красная точка, словно от нее осталось только платье. Может я и преследовал всего лишь платье, а она осталась стоять на том же месте так же улыбаясь? Я поворачиваюсь назад. Потом мне кажется, что я встаю, нахожу выход, встречаю каких-то людей, что у меня есть дом, что я чем-то лучше и чем-то хуже кого-то и непрерывно этим поглощен. Но иногда, на несколько секунд я понимаю, что по-прежнему лежу на каменном полу, пытаясь отыскать в стерильном блеске белого мрамора след ее ноги, как будто она и есть этот след.