Артем Великанов

Выпало-упало. Дождь с утра, и ветки бьются в окно. Потому что лето. Была бы зима - веток не было бы видно.

Все валится из рук, и спать хочется, как только встаешь из влажной постели.

Некуда идти. Бежать некуда тем более. Велосипед стоит в сарайчике во дворе, до сарайчика идти нужно - под дождем мокнуть, тоже невелика радость, да и ехать тоже некуда, потому что дождь - радость от езды невелика. Остается только читать старые журналы, увезенные из города за ненадобностью, или книжку поискать - телевизор давно и безнадежно сломан, а потом - будни, день, и смотреть все равно нечего.

В бочках за окном журчит вода - бочки переполнены, огород полит, хотя - нет, нечего там поливать, потому что сажать тоже было некому, а самому неохота и не умею.

Старые журналы тоже влажные, как постель, страницы пожелтевшие, полные новостей, которые - позавчера. Поэтому-то и интересны. Вот, к примеру, открытие теплой сверхпроводимости. Казалось важным. Учился тогда ведь в физмат-школе, ходил на какие-то семинары в каких-то Институтах Академии Наук. Значительно, с непонятными значками на доске. Академик Такой-то, всемирно известен, практически Нобелевский лауреат, мел скрипит на доске, пальцы белые, аудитория в восхищении, История происходит рядом, чего еще пожелать?

Любви еще только, которая, к счастью, столь же рядом. Тоже ничего не понимает, даже еще меньше чем ты, но делает вид. Причастность, вот оно, открытие, и послезавтра электроэнергия подешевеет на две копейки, какое народно-хозяйственное значение, Боже мой!..

Потому-то, наверное, Любовь и прижималась ко мне, щурила подслеповатые глазищи свои, а академик делал вид, что не замечает ее. Но я-то знал - замечает. Еще как замечает.

Не может не замечать.

Потом я ревную к академику, потом, кажется к идее... Делаю пометки в тетради, чтобы скрыть это, вырываю листочки. Потом мы едем к ней домой на расхристанном трамвае, потому что не хочется спускаться в метро, а хочется ехать по поверхности, долго и молча глядя за окна трамвая - весна. Кажется, я беру ее руку в свою, но точно не скажешь - не помню.

Из влажных журнальных страниц на пол выпадает сложенный вчетверо лист. Синие клеточки выцвели, шариковая ручка, почерк практически детский, поправки, поправки, как будто важное что-то.

Формулы, мелкие каракули. Дневниковая запись, черновик письма. Не выкинута по ошибке, надо исправить. Даже стихи какие-то.

А в перелете птицы вновь трубят,
Все это, вероятно, только снилось.
"Я не хочу, чтоб снова повторилось
То, что со мною было до тебя,
Я не хочу." И слышно внятно
Листа падение в листву.
Все это было наяву,
Но только снилось, вероятно.

Я вспоминаю ту осень, которая была за той весной. Лета тогда как будто не было вовсе, оно сморщилось и потерялось в памяти - поступали в институт. Помню, как мы ходили на какие-то странные семинары, как все успокоилось вокруг этой сверхпроводимости и стало уже обыденным и неинтересным, как захотелось нового чуда, причастности что ли. Писал какие-то контрольные, симулировал увлеченность. Ходили в кино, всречали дальних родственников на вокзале. Провожали ее родителей в длительную командировку - "Только веди себя как взрослая, ладно?" Получали от них посылки. В посылках были индийские благовония, друзья привозили серебро и полудрагоценные камни - там все дешево. Снова ходили в кино от нечего делать.

Кажется, было чего-то еще, вечерние визиты, разговоры, телефонные звонки. Помню ажурные салфетки на бабушкином комоде в ее доме, на них всегда лежало что-нибудь почитать.

Пробегаюсь по стопке самиздата, четвертая копия на пишущей машинке, практически слепая, глаза выхватывают смешное и нелепое: "то ли это мое неотразимое влияние, то ли ее способность...", или, в другом уже месте: "я бреду к сахарному кубику отеля", что так же ново, как и все в этой подборке. Кладу обпатно, на комод, поворачиваюсь к ней, спрашиваю, холодно: "Про что это?" Она пожимает плечами, неопределенно: "Про любовь. Ведь все пишут про любовь." "Не все," - отвечаю я неожиданно жестко, - "Я же не пишу!", вспоминаю давешнее письмо, мне становится стыдно. Краем глаза я вижу, что от бумажной стопки на комоде отделяется плохо лежащий лист и медленно падает на пол. Я пытаюсь поймать его на лету, но не успеваю. Он падает, качаясь, как сухой кленовый и ускальзывает под комод. Лезу его доставать, перепачканный в пыли рукав, она ойкает и бежит на ксхню - за тряпкой - протереть залежавшуюся пыль.

Потом мы сидим на кухне, говорим ни о чем, я смотрю на часы и ухожу ровно во столько, чтобы только успеть на метро.

Все. Конец фрагмента. Дождь кончился, небо по-прежнему пасмурно. Велосипед, соскучившись по работе, скрипит подо мной, лужи расступаются под его колесами с шуршанием дачного мелкого гравия. Куда еду - не знаю. В лесу, на тропинках - холодно, и падает с деревьев, а все дачные окрестности изъезжены вдоль и поперек. Велосипед звенит неисправным звонком, который все лень снять. Куда-то еду.

Собственно, никакой такой любви-то и не было. Да и откуда ей взяться-то? Дождь - с неба, черновик письма - из журнала, лужи - от дождя, велосипед был куплен давно, не помню уже по какой причине. А любви - ей-то откуда взяться?

Вечером снова дождь. Так случилось, выпало.