8. Зоровавель

В половине двенадцатого ночи я брел по пустынным улочкам Углова и, меланхолично наблюдая, как на бледный свет неоновых фонарей слетаются снежные мотыльки, с грустью размышлял над нелегкой долей провинциального мессии (хотя, в скобках нужно заметить, что Христос тоже родился не в столице).

Картинка вырисовывалась невеселая, но поучительная: живет себе обычный человек и, ничем особо не выделяясь и не хватая с неба звезд, доживает до 30 лет... И тут он вдруг, а может, и не вдруг - 30 лет ведь, своеобразный рубеж, полжизни прожито - начинает понимать, что чего-то ему в жизни не достает: то ли любви, то ли денег, то ли славы, то ли еще хрен знает чего, но значительного. Короче, такое чувство, что жизнь проходит впустую. Но вот случается чудо! С небес раздается трубный глас, и добрый ангел в обличии пройдохи-кооператора приносит этому человеку благую весть: он призван стать мессией во имя спасения человечества. Восторженные крики, музыка, цветы, фейерверк... отменяются, потому что этот человек, будучи по своей натуре циником, не питает в отношении себя иллюзий и слишком хорошо понимает, что из такого дерьмового полуфабриката, как он, ни за что не сделать, сколько ни старайся, конфетку под названием "Мессия". Более того, вместо восхождения на божественный Олимп этот самый человек скатывается в такую глубокую яму, из которой ему уже не выбраться, иначе как наполнив ее собственным дерьмом.

Итак, подведем итоги моего двухнедельного "мессианства": я потерял любимую женщину, был продан и вдобавок сам продался ненавистному мне человеку, во мне пропала уверенность в себе как в мужчине после того, как меня обозвали импотентом, и, в завершение всего, меня выгнала из дома жена, и теперь мне некуда и не к кому идти. Разве что обратно к тетке... Нет уж, лучше упасть в ножки к Занзибарову и попросить у него кабинет с мягким кожаным диваном... Ну и дерьмо же я!

- Эй, папаша, куда прешь, ведро опрокинешь! - неожиданно раздался возле самого моего уха окрик.

Очнувшись от своих мыслей, я обернулся и увидел прямо перед собой в фонарном свете спортивного сложения парня в легкой курточке. На вид ему было не больше шестнадцати.

- Нашел "папашу"! - огрызнувшись, я хотел было пройти мимо, но тут меня заинтересовало, зачем ему вдруг понадобилось на ночной улице ведро. - А зачем тебе ведро-то? - спросил я более мирным тоном.

- Листовки клею, - важно сказал паренек, опуская в ведро измазанную крахмальным клеемплоскую кисть. - Хочешь почитать?

Я подошел вплотную к столбу и прочитал на еще сыром от клея листке отпечатанное на машинке воззвание:

Братья и сестры угловитяне! Нас предали: скрывавшиеся под масками реформаторов партократы приняли в советах антинародное постановление о введении моратория на митинги, демонстрации и шествия. Они хотят заткнуть народу рот - не допустим этого! Нужно показать зарвавшимся законодателям-законопредателям, что мы не безмолвное стадо. Все - на демонстрацию в защиту демократии! ("Кажется, это тот самый "стотысячный шабаш", про который говорил Занзибаров", - отметил я про себя). На митинге выступит с обращением к народу пламенный борец за демократию, известный под именем Угловского мессии..."

"Что за черт! - пробормотал я, перечитывая. - На митинге выступит... пламенный борец (?!) за демократию... под именем Угловского мессии..." Я просто не верил своим глазам! "На митинге выступит..." Да не собираюсь я выступать ни на каком митинге! Или это какой-то лжемессия будет выступать? Если так, то еще куда ни шло...

- Эй, парень! - окликнул я паренька, который уже намазывал клеем следующий столб.

- Чего? - неохотно обернулся он.

- А что это за "мессия" в твоей листовке? - спросил я, подходя.

- Умка, - лаконично ответил паренек, пришлепывая к столбу бумажный лист.

- Я знаю, что Умка, а кто он такой?

- Приходи на митинг - увидишь, - зевнул паренек.

- Ха, приходи! - усмехнулся я, но тут же осекся. - Нахрен он мне сдался!

- Тогда чего спрашиваешь? - с сонным безразличием спросил он.

- "Чего спрашиваешь?" А вот чего! - я стянул со столба, сгребая в кулак, мягкую липкую бумагу, не успевшую присохнуть к бетону.

- Ты чо, охерел?! - удивленно улыбнулся парень, быстро просыпаясь.

Не успел я≤ ответить подобающим образом, как мне в глаз влетел кулак с зажатой в нем кистью.

- Сука! - завопил я, отмахиваясь чемоданом.

В следующую секунду я увидел через щели сморщенных от боли глаз, как разлетевшиеся веером листовки плавно опускаются наподобие гигантских снежинок на куртку паренька, лежащего с застывшей на губах дельфиньей улыбкой вверх лицом на краю тротуара. Было тихо. Я смотрел на паренька и ждал, что будет дальше, но ничего не происходило. "Ты мне чуть глаз не выбил", -пробормотал я не очень уверенно, склоняясь над ним, чтобы посмотреть, дышит ли,... но взбесившиеся снежинки так остервенело грохотали по разбросанной бумаге, что дыхания совсем не было слышно. "Ты мне чуть глаз не выбил", - повторил я, замечая, что голова его лежит на голой от снега теплой крышке канализационного люка, и вода от талого снега в стальных выемках букв на крышке потихоньку смешивается с вытекающей из-под снежно-седых волос кровью,... и сладкий пар от горячей крови смешивается с кислым паром от подземного ручья испражнений. "Ты мне чуть глаз не выбил!" -раздражаясь тем, что он не хочет вставать, я схватил паренька за жесткие волосы - снег посыпался с них, как штукатурка с разбитой стены. Паренек ничего не ответил, только продолжал улыбаться, притворяясь спящим. "Ты мне чуть глаз не выбил, сука!" - заорал я в исступлении, сглухим звоном прикладывая паренька головой о крышку люка в надежде, что проснется...

Паренек лежал, не шевелясь, и я затрясся от бессильной злобы: "Гадина такая, лежит и претворяется глухим, а я тут..." Но вот новая мысль захватила меня, и я сам застыл, широко раскрытыми глазами вглядываясь в отсвечивающее фонарным неоном матовое лицо паренька: оно мне показалось вдруг разительно красивым, как у мраморной статуи греческого бога.

Я осторожно смахнул налипшие снежинки с его белокаменной щеки и чуть отстранился, любуясь, - и новое наваждение: это лицо мне было знакомо, как свое собственное, просто до смешного знакомо, и я без труда вспомнил, где его видел... Гроб на столе, сказочно красивые цветы, сладко пьянящие безудержным ароматом, и точно такое же красивое лицо - точно такое же по своей красоте, проникнутой холодным совершенством потустороннего мира.

"Ер-рунда! - я передернулся, как бы сбрасывая с себя навязчивое воспоминание о похоронах матери. - Просто все покойники на одно лицо..." И только тут до меня дошла, навалившись всей своей тяжестью, непоправимость случившегося: "Он мертв... Безвозвратно... Это я убил его... Надо спрятать труп... Быстрее... Быстрее! Быстрее!! Быстрее!!!" Трясясь, как в лихорадке, не то от холода, не то от страха, я кинулся подбирать высыпавшиеся из чемодана тряпки и, зачем-то отряхивая их от снега, принялся накрывать ими труп, отчетливо ощущая себя при этом гадливой кошкой, которая, прижав уши, брезгливо закапывает лапой собственное дерьмо... Наконец, я осознал весь идиотизм того, что я делаю - мне стало до смерти смешно, и, прыснув, как блевотиной, истеричным смехом, я быстро побежал прочь, давясь собственным хохотом вперемешку с морозным ветром.

Я бежал, но, как в кошмарном сне, мне казалось, что я бессильно перебираю по воздуху ногами, не в силах сдвинуться с места. Наконец, я нашел в себе силы прервать этот кошмар и на самом деле остановился... Место, в котором я очутился, было совершенно мне незнакомо, и более того, меня окружали странные объекты и предметы, которым я даже не знал имен: какие-то огромные стоящие торчком параллелепипеды с редкими светящимися дырами, излучающие свет узкие длинные цилиндры, безобразные корявые создания с торчащими в разные стороны отростками, колющие лицо мелкие крупицы белого вещества... Я попытался сообразить, где нахожусь, и не смог. Было такое ощущение, что я только что свалился с неба на незнакомую планету. Где я? Где я... и кто я? Не без удивления я обнаружил, что, как новорожденный ребенок, не знаю ни названия вещей, ни собственного имени... Но этого не может быть! Не ребенок я ведь на самом-то деле, а если я взрослый человек, то у меня должно быть имя и должна быть прошлая жизнь! В полном отчаянии я стал биться головой о безымянную вертикальную плоскость и усиленно вспоминать... и вспомнил! Да, я отчетливо вспомнил свое имя: меня зовут Зоровавель. Но одного имени мало... Кто я и откуда взялся? Я напряг мозговые извилины и попытался вспомнить свою прошлую жизнь, но ничего путного из этого не выходило: передо мной назойливо вставал образ какого-то мелкого лживо-фальшивого человечка по имени Сергей Сизов, предавшего и обгадившего все на свете... И вдруг мне стало страшно и противно, будто я увидел перед собой мерзкого насекомого - я ясно осознал, что до этого самого дня и часа, до этой последней минуты жил жизнью этого человечка и фактически был им!

Осознав эту страшную истину, я вновь обрел четкую память и увидел, что стою на краю центральной площади Углова. Более того, я вспомнил во всех деталях, как очутился на этом месте и все, что этому предшествовало... О, Боже, за что мне такое наказание?! Разве может порхающая на солнечной поляне бабочка отвечать за дремавшего в темном коконе червя?! Бабочке даже проще: ее никто не спутает с червем, а я унаследовал от одиозного Сизова его тело, внешность, голос и даже отпечатки пальцев! Как мне теперь доказать людям, что я не бездушный убийца, а тот самыймессия, который призван спасти мир от гибели?! Для всех остальных я тот же Сергей Сизов, и что я могу представить в доказательства своей невиновности? С души ведь нельзя снять отпечаток как с пальцев.

"Я не убивал!" - заплакал я, представив, как наутро найдут забросанный тряпками труп, а рядом с ним - брошеный чемодан Сизова, и будут разыскивать свидетелей, показывая людям фотографию с моим лицом. Когда меня, наконец, найдут и арестуют, что я представлю в свое оправдание? Гороскоп? Если даже и поверят в мою искренность, то отправят на психиатрическую экспертизу, а что я скажу искушенным в своем деле эскулапам? Что я - космический мессия, зачатый звездами в теле Сизова-убийцы? В лучшем случае меня ждет психушка с диагнозом "мания величия". О, ужас, что делать?! В поиске ответа я обратил взор к звездам, но вместо

путеводного света мне полетели в глаза колкие белые мухи, и я почувствовал себя потерявшимся в лесу ребенком.

Поразмыслив, как мне быть, я решил пока что отправиться к старому надежному приятелю Сизова Мишке Палкину. Несмотря на поздний час, окна квартиры Палкина были ярко освещены. "Наверное, пишет", - подумал я, вспомнив, что Мишка в последние два года стал серьезно заниматься живописью. И точно: дверь открыл сам Мишка в замазанном красками синем рабочем халате.

- А-а, привет, сколько лет сколько зим! - радостно закричал он, раздвигая руки как для объятий, но в то же время отодвигаясь назад. - Обнял бы тебя, но, сам видишь, весь в разноцветном дерьме, смотри не вляпайся!

- А ты что, всегда по ночам работаешь? - спросил я, снимая в прихожей пальто.

- Сегодня просто натурщица Надюша задержалась - никак детей спать уложить не могла. Да ты проходи, присаживайся, а я, с твоего позволения, закончу.

Я зашел в комнату и увидел в ближнем ее конце мальберт, а в дальнем, всего в трех метрах, - стоящую на четвереньках задом к художнику обнаженную женщину пышных форм. Переведя взгляд на мольберт, я увидел на нем холст, на котором был размашисто намазан маслом розово-желтый квадрат с закругленными краями и вертикальной коричневой полосой посередине. Я скосил на Мишку вопросительный взгляд, мол, что бы это значило?!

- Картина называется "Окно в Европу", - спокойно пояснил Мишка, щедро накладывая на холст краску.

- Э-э... - проснувшийся во мне Сизов, вернее, то, что от него осталось, хотел было отпустить по этому поводу похабную остроту, но я тут же осадил его и промолчал.

- Что ты говоришь? - спросил Мишка, не поворачивая головы.

- Нет, ничего, кхе-кхе, - откашлялся я.

- Скоро там? - недовольно поинтересовалась Надюша, поеживаясь голым задом. - У тебя тут, Палкин, сквозняки - мне в щель задувает!

- Сейчас, сейчас, еще парочка штрихов, - прищурился Мишка на свое творение.

Минут через пять он закончил и Надюша, одевшись на кухне, ушла, даже не удостоив взглядом художественную интерпретацию своей натуры.

- Ну что, палкой выгнали из дома? - спросил Мишка, кивая на мой синяк.

- Не в этом дело...

- А в чем?

- Как бы тебе объяснить... В общем, считай, что я начал новую жизнь.

- В который раз, старик? - серьезно спросил Мишка, вдумчиво вытирая пестрые руки тряпкой.

- Представь себе, в первый, - так же серьезно ответил я.

- Тогда давай за твой день рождения! - достал он из бара бутылку грузинского коньяка.

- Давай, - охотно согласился я.

- У тебя теперь, может, и имя другое? - весело поинтересовался Мишка, зажевывая коньяк горбушкой черного хлеба.

- Да, другое, - подтвердил я, - меня теперь зовут Зоровавель.

- Любопытно, - пристально посмотрел на меня Мишка, замечая, что я не шучу. - Откуда такое ангельское имя?

- Я с ним родился, - многозначительно ответил я.

- Однако... - в мишкином взгляде сверкнула задорная подозрительность. - Во всяком случае, звучит слишком протокольно, поэтому я буду звать тебя Зоро, как в детстве. Помнишь, игра была такая в честного бандита?

- Как тебе угодно, - пожал я плечами.

- Вот и ладушки! - Мишка одобрительно хлопнул меня по плечу, но тут же спросил. - Нет, старик, а если серьезно?

- Серьезней не бывает, - засмеялся я.

- Ну ладно, Зоро, так Зоро, - сдался Мишка, - шут с тобой! Сейчас саньки придут на "смотрины"...

- Кто-то? - в свою очередь глянул я на Мишку недоуменно.

- Ну... в Питере митьки, а у нас в Углове саньки - группа художников такая, называется по имени основоположника Саньки Куряева. Держи картуз, - протянул он мне фуражку железнодорожника, только без кокарды.

- Зачем?

- Это у нас атрибут такой, одевай, чтобы лишних вопросов не было.

- И что, саньки только по ночам в гости ходят? - спросил я, нахлобучивая на затылок тесную фуражку.

- Да нет же, только когда "смотрины" - это когда "братва" на "погляд" собирается.

- Объяснил! - рассмеялся я.

- Короче, обычай у нас такой: когда кто-нибудь из саньков новую картину напишет, остальные к нему в час ночи ее смотреть приходят. Это называется "когда час пробьет", - растолковал Мишка.

К часу ночи и правда собрались саньки: четыре парня и три девушки, причем все парни были в картузах, а девушки - в туго повязанных вокруг головы ситцевых косынках с узлом на затылке. Все они, да и я тоже, с нетерпением ждали назначенного часа, искоса поглядывая на накрытый черной тряпицей мольберт с новоиспеченным шедевром. Наконец, час пробил, и Мишка торжественно возвестил: "Явление угловского Христа народу"! С этими словами он сорвал с холста тряпицу, обнажая свое творение, и свету предстало полотно с изображенным на нем длиннющей очередью, в самом начале которой дородная бабуля выталкивала круглой грудью из ряда тупо скучающих в ожидании неизвестно чего граждан немощного человечка в белой хламиде до пят и с жидким ореолом над макушкой. Изо рта бабули выдувался радужный мыльный пузырь со словами "Вас здесь не стояло!".

- Мощная идея, - достаточно серьезно заметил кто-то.

- А за чем очередь? - взволнованно спросил я Мишку.

- Спроси уж прямо, старик, "что дают?", - заржал он в ответ.

- А все же? - настаивал я.

- Ну, скажем... - замялся Мишка, очевидно, соображая, как бы поэффектнее сострить.

- За помидорами, - подсказала ему высокая девушка в алой косынке с выбивающимися из-под нее ржаными кудряшками.

- Почему за помидорами? - спросил Мишка, удивляясь тому, что это не похоже на остроту.

- Потому что я их люблю, - просто ответила девушка.

- Поразительно! - сказал я сквозь общий смех, вспоминая, как не так давно Сизова действительно выгнали из очереди за помидорами.

Когда смотрины закончились, Мишка завел древний патефон, и начались танцы под шуршащие "Амурские волны". Я пригласил на вальс высокую блондинку - любительницу помидоров.

- Как вас зовут? - спросил я, топчась в обнимку с ней в тесной комнате.

- Марьяна, - ответила она.

- Оригинальное имя.

- Очень! - расхохоталась она. - Всех подружек саньков зовут так. Здесь все - или Санька, или Марьяна.

- Не все, возразил я, прозрачно намекая на себя.

- Да что вы говорите! - весело состроила она мне глазки.

- Меня зовут Зоро, - сообщил я ей по секрету на ухо.

- Симпатичное имя, - похвалила она, - только немного бандитское...

"Сизов наверняка затащил бы ее сейчас в ванную, как некогда свою будущую жену, - сказал я себе, - но я не сделаю этого, потому что не хочу опошлять такой чудный вечер". Моя партнерша тотчас почувствовала, что я настроен вполне миролюбиво, и мы очень мило провели с ней остаток ночи, беспрерывно вальсируя и болтая о всякой ерунде. "Бедный Сизов, - вздохнул я про себя, засыпая под утро в кресле в обнимку с обвившей мою шею очаровательной блондинкой, - он не дожил до этого дня, так и не став ни мессией, ни настоящим человеком".