9. Бегство в Египтовку
Весь остаток недели я безвылазно провел в мишкиной квартире, наблюдая за тем, как он малюет свои шедевры, или же просто сидя у окна и любуясь кружением снежного пуха - снег вылил, не переставая ни на минуту, и уже весь город был выкрашен в белый цвет, а улицы вздыбились по обочинам высокими сугробами, сахарно искрящимися в пастельно-сиреневом свете неоновых фонарей. Впервые в жизни я ровным счетом ничего не делал и никуда не торопился, и на душе у меня было спокойно, потому что я знал, что впереди меня ждут великие дела и грандиозные свершения, но для них еще не пришло время. Я наслаждался тишиной и спокойствием, чувствуя себя полководцем, который осматривает на заре поле предстоящего сражения и с умилением вслушивается в стрекот кузнечиков в забрызганной росой траве и в пение жаворонков в прозрачно-синем небе, слишком хорошо при этом понимая, что через несколько часов в изумрудном ковре травы будет выжжена бескрайняя дымящаяся дыра, а небо станет непроницаемо-коричневым от копоти и смрада... И кто вспомнит про несчастных кузнечиков и жаворонков, когда в грохоте взрывов, лязге стали и предсмертных воплях сшибутся между собой две грозные армии, готовые биться до победного конца?! Я смотрел из окна на передвигающиеся по белому полю фигурки людей, и мое сердце наполнялось щемящей любовью к ним, ибо одному мне дано было знать о готовящемся на небесах сражении армий Добра и Зла, в котором людям отводилась роль отнюдь не ратных воинов, а беспомощных в своем непонимании сути происходящегокузнечиков. О, сколько их еще будет раздавлено колесницей истории! "Господи, будь милостив к ним", - шептал я про себя, чуть не плача.
Наконец, сердце мое настолько переполнилось жалостью к людям, что в ночь с субботы на воскресенье я долго не мог уснуть, а когда уже под утро сознание не выдержало и провалилось в темную пустоту, я вдруг увидел на черном бархате поглотившего меня космоса загорающиеся алмазными искрами буквы:
ЗЭТАЙММЭЙКАМФОРДУМЗДЭЙКРЭКВЕНШЭДОУЗОФАНБИИНГРАЙЗ...
и так далее, много букв, которые явно несли в себе какой-то смысл, но этот смысл был скрыт от меня, и я чувствовал, что сам я не смогу его разгадать и что мне должен помочь в этом кто-то, но кто? Я видел эти буквы всего несколько секунд, но они прочно врезались мне в память, и, проснувшись, я дал себе клятву хранить их, как в надежном ларце, в своей черепной коробке, пока не найду ключа к разгадке их тайного смысла, который представлялся мне чудесным, так я был убежден в том, что он несет в себе великое откровение.
В воскресенье вечером я решился выйти на улицу, чтобы подышать перед сном свежим воздухом. Мишка одолжил мне для конспирации свое пальто и шапку и, кроме того, я замотал рот и нос шарфом, будто болею ангиной и не могу дышать морозным воздухом. В таком вот полубандитском виде -настоящий Зоро! -я отправился на вечерний моцион.
Битый час я протолкался на автобусных остановках и в очередях, узнавая от случайных собеседников, в основном - подвыпивших мужиков, последние известия и просто слухи. Интересовало меня, прежде всего, не слышно ли что-либо о гибели расклеивавшего листовки паренька, но никто ни словом не обмолвился про это, а сам я напрямую спрашивать не решался. В местных газетах об этом случае также не упоминалось, и это было странно, потому что даже при нынешнем высоком уровне преступности убивают в Углове не каждый день, а тут еще и сам собой напрашивался вывод о политических мотивах преступления... Поразмыслив, я пришел к выводу, что демократы и консерваторы договорились не раздувать этого дела до окончания следствия: консерваторы-коммунисты, очевидно, боялись, что и без того злой на них народ возьмется за топор и пойдет на штурм райкома, а незакрепившиеся у власти демократы - что их могут обвинить в "кровавой провокации".
Как бы то ни было, про убийство паренька ничего не было слышно, а говорили в основном про субботний митинг, про то, сколько на нем было милиции, которая, кстати, непонятно кому подчиняется - демократическим "советам" или партийным органам, - про то, что радикалов не удалось спровоцировать, а консерваторы заявляют, мол, милиция была на высоте, хотя на самом-то деле она просто растерялась, увидев бескрайнее море народа, и теперь консерваторы добиваются привлечения армии к обеспечению соблюдения моратория на митинги и демонстрации. А еще я узнал от одной разговорчивой женщины, что Угловскому мессии не дали выступить на митинге, и теперь он находится под домашним арестом... Услышав это, я не смог сдержать улыбки, ведь я и правда посадил самого себя под домашний арест!
Я толкался среди людей, и меня не покидало чувство, будто мне в этот вечер предстоит некая волнительная встреча, и эта встреча на самом деле произошла... Уже возвращаясь к Мишке, я проходил мимо ресторана "Лазурный берег", и с расстояния в несколько шагов увидел, как из распахнутой швейцаром двери вышли Занзибаров и Ольга. Они были немного навеселе, и, очевидно, в продолжение какого-то игривого разговора, начатого еще в ресторане, Занзибаров что-то шепнул на ухо Ольге перед открытой шофером задней дверцей дожидавшейся их черной "Волги", бесстыже блестящей своей новизной, а она, прежде чем впорхнуть в эту холодно отсвечивающую заиндевелым металлом клетку на колесах, прощебетала нечто в ответ, чмокая Занзибарова в пухлую щечку и тутже стирая пальчиком след от губной помады. "Проститутка!" - сказал оживший во мне Сизов, провожая грустно-злым взглядом окутанную в клубы углекислого пара "Волгу". И напрасно я пытался заверить Сизова, которого, казалось, навечно похоронил в своей душе, что мне это безразлично и что это есть в сущности ничто по сравнению с ожидающими меня великими делами, - в ответ на все мои заверения Сизов твердил лишь одно: "Она - блядь, а ты - мудак!"
Вернувшись к Мишке, я неторопливо разделся, улегся на диван и стал мысленно препарировать свои чувства. "Нет, так не годится, - сказал я себе, заглушив, наконец, в себе доставшиеся в наследство от Сизова животные инстинкты, - как раз в то время, когда я должен собраться с мыслями и проникнуться грандиозными космическими идеями, которые наполнят мои глаза светом истины и дадут мне неиссякаемую чудотворную энергию, необходимую для борьбы с силами Зла, от исхода которой будет зависеть, быть может, судьба всей вселенной, рудиментарный Сизов, как настоящий дьявол-искуситель, навязывает мне свою замешанную на голой похоти ревность, не достойную не то что мессии, а и простого культурного смертного. "Это элементарная ревность", -обращался я к Сизову в попытке урезонить его, но он мне отвечал в своей манере: "Если бы ты был настоящим мессией, то от тебя не отворачивались бы бабы, потому что они любят выдающихся людей. Вот, скажем, Занзибаров..." - "Подлец! - не выдержал я. - Ты мне наносишь удар ниже пояса, пытаясь играть на моем самолюбии, но знай же, что мне чуждо самолюбие, и я немедленно докажу тебе это!"
Дав Сизову достойный отпор, я схватил ручку с бумагой и, почти не отрывая пера, настрочил на одном дыхании следующее послание:
"Дорогая Оля!
Случайно узнав про твою связь с Занзибаровым, я спешу
тебе сообщить, что не имею на этот счет никаких притензий, потому что ты свободный человек и вольна самостоятельно сделать выбор. Более того, я перед тобой в неоплатном долгу, ведь моя любовь не принесла тебе ничего, кроме страданий. Не буду скрывать, воззрения Занзибарова мне чужды по духу, но он в своем роде порядочный человек и, возможно, принесет тебе счастье - дай-то Бог! "
Перечитав свое письмо, я остался им доволен, отметив про себя, что совершенно убил им Сизова, который лишь слабо пискнул, когда я победно поставил в конце восклицательный знак. Оставалась, правда, проблема с подписью... Если подписать "Сергей", то это будет подлог, потому что письмо писал не он, а я, хоть и его почерком, но если подписаться "Зоровавель", то адресат останется в полном недоумении. Почесав в затылке, я подписал просто: "Твой друг". Ольга умная девушка, она поймет, от кого.
Разделавшись таким вот образом с Сизовым, я облегченно вздохнул и, сыграв с Мишкой партию в шахматы, отправился в постель и моментально заснул. На следующий день, с утра пораньше, чтобы не откладывать в долгий ящик, я сложил свое послание Ольге треугольным конвертом и попросил Мишку отнести ей на работу. Мишка слегка поворчал на то, что я его эксплуатирую, но отправился-таки на мороз, а я уселся у окна, чтобы поглядеть от нечего делать на улицу, но на этот раз ничего не вышло: снегопад прекратился еще ночью, небо расчистилось, и с его крахмально-белого купола струился прямо в глаза ярко-холодный свет. Я отошел от окна, потирая глаза, и остановился посреди комнаты, неожиданно замечая, что меня охватывает непонятное волнение, явно связанное с отправленным письмом, и напрасно я себя уговаривал, что волноваться нечего и незачем: волнение мое все усиливалось, и я буквально не находил себе места, не зная уже точно, кто я есть в данную минуту - Сизов или Зоровавель. Скорее, я был гимназистом (почему-то не школьником, а именно гимназистом), подбросившим соседке по парте записку с дерзким признанием... Боже, какая чушь, гимназии ведьбыли раздельными! И все же, все же, все же... Наконец, Мишка вернулся.
- Ну что? - почти набросился я на него.
- Замерз, как цуцик! - заявил он, плеская в первую подвернувшуюся чашку коньяк "Самтрест".
- Отдал?
В ответ Мишка поднял вверх указательный палец левой руки, мол, подожди, будь человеком, а правой опрокинул в широко открытый рот пахучее содержимое чашки.
- Ух, амброзия! - поведал он мне. - Ты не хочешь?
- Нет желания.
- Да что ты подпрыгиваешь от нетерпения, как голодный бобик?! - развеселился Мишка, отогревшись. - Передал я твою эпистулу из рук в руки... А девочка ничего, не поделишься по старой дружбе?
- Я тебе поделюсь, старый развратник! - шутливо отчитал я его.
- Ну, извини, - искренне раскаялся Мишка, - не думал, что у тебя так серьезно... Эх, - вздохнул он, - пойду горячий душ приму с морозца. А ты пока свежий "Огонек" посмотри, если хочешь. Там про "угловские тарелки" статья есть с фотографиями столкновения на поле.
Мишка убрался в ванную, а я взялся за "Огонек", но не успел отыскать обещанную статью, как в дверь настойчиво позвонили. Подойдя к двери, я на всякий случай посмотрел в глазок, но ничего не разглядел в темноте лестничной площадки.
- Кто там? - крикнул я.
В ответ раздался звонок настойчивее прежнего. Первое, что пришло мне в голову, это "либо милиция, либо грабители", но я тотчас сообразил, что эти две категории непрошенных гостей представились бы почтальоном или сантехником, и открыл дверь... Я открыл дверь и тут же отлетел к стене со звенящим ухом, с удивлением осознавая, что получил увесистую пощечину. Не успел я опомниться, как на меня налетел некто взъерошенный и с криком "я убью тебя!" вцепился острыми ногтями (или когтями?!) в мое горло. "Х-х-х..." - лишь прохрипел я, с ужасом узнавая в напрыгнувшем на меня разъяренном звере Ольгу.
- Что такое? - роняя пену с намыленных ног, из ванной выбежал на шум Мишка.
- Х-х-х, - только и смог я выдавить через сдавленное горло.
На мое счастье, при виде голого мужчины Ольга несколько опомнилась и ослабила хватку.
- Я, кажется, помешал... пардон, мадам, - смущенно сверкнув голым задом, он ретировался в ванную.
- Ты меня едва не задушила, кхе-кхе! - откашливаясь, я с трудом выбрался из-под навалившейся на меня Ольги.
- Я тебя убью к чертовой матери! - совсем по бабьи захныкала она, и по ее скривившимся щекам обильно потекли крупные слезы.
Мне стало жаль бедную девушку, и я хотел погладить ее, но она брезгливо отдернула плечико и, рухнув на диван, завыла в полный голос. Мне очень хотелось успокоить ее, но я не знал, как это сделать, и лишь спросил: "Как ты нашла меня?" Ответом были громкие рыдания, но я и сам уже догадался, случайно взглянув на "Огонек": простофиля Мишка вынул из своего почтового ящика подписной журнал и не нашел ничего лучшего, как отправиться с ним к Ольге, а эта хитрюга подсмотрела адрес на обложке.
- Успокойся, - попросил я ее.
- Я спокойна, - ответила она неожиданно ровным голосом, поднимая на меня зареванное лицо. - Ты даже не представляешь себе, какой ты подонок, Сизов! - она шумно высморкалась в платочек. - Мало того, что ты меня бросил, оставив на съедение Занзибарову, так ты еще послал в издевку эту жалкую писульку!
- Я не хотел тебя бросать, поверь мне, - серьезно ответил я. - Так получилось... Может, и не стоило бы говорить, но ты должна знать правду. Я убил человека.
- Чем же ты убил его? - не поверила Ольга, удивляясь необычной для Сизова манере говорить.
- Чемоданом.
- Чем-чем? - не сдержала она глупой улыбки.
- Мне не до шуток, - посмотрел я на нее строго. - Это было так: я ушел из дома и ночью подрался на улице с парнем. Он ударил меня в глаз - видишь, до сих пор синяк, - а я сшиб его с ног чемоданом. Он упал, ударился головой о крышку люка и... скончался на месте.
- Но ты сделал это не нарочно? - внимательно посмотрела на меня Ольга, будто находя на моем лице отпечаток той ночи и рассматривая случившееся, как на фотографии.
- Я не ищу себе оправдания, - сумрачно ответил я. - Тем более, что после того трагического случая...
- Скоро вы там... закончите? - донесся, как из бочки, крик неожиданно деликатного Мишки.
- Не скоро! - прокричал я ему в ответ. - Надоело в ванной - посиди в туалете. ...Так вот, -продолжил я свое признание, - тот случай перевернул все мое сознание: во мне проснулся совсем другой человек, который с ужасом увидел, что натворил его прототип. Я теперь - совершенно другой, ты понимаешь? Сергей Сизов умер, его больше нет ни на этом свете, ни даже на том.
- Кто же теперь вместо него? - вздрогнула Ольга, как от холода.
Я пристально посмотрел на нее, как бы спрашивая взглядом, готова ли она услышать то, что я скажу, стоит ли говорить, и она ответила широко открытыми глазами: говори.
- Меня зовут Зоровавель.
- Очень приятно. Анна, - она медленно, как под гипнозом, протянула мне руку, не меняясь в лице.
- Ты с ума сошла, - смущенно пробормотал я, машинально принимая ее узкую ладонь.
- Ничуть, - улыбнулась она какой-то новой для нее чуть сдержанной улыбкой. - Я всегда хотела, чтобы меня звали Аней, а теперь поняла, что меня так и зовут на самом деле. Тебе нравится это имя?
- Очень! - облегченно рассмеялся я, целуя ее руку. - Но... что же нам теперь с тобой, Анечка, делать?
- У меня есть хорошая идея...
- Пора - не пора, я иду со двора, - появился в комнате Мишка в банном халате. Этот старый лис, очевидно, почуял, что мы занимаемся совсем не тем, чем, по его разумению, полагалось бы.
- Мой друг детства Михаил, - представил я его.
- Очень приятно. Аня, - сказала она, хитро прищурившись и наблюдая, какое это произведет впечатление на Мишку, который знал ее как Ольгу.
Мишка недоуменно вскинул брови, но лишних вопросов задавать не стал.
- Ты говорила, у тебя есть какая-то идея, - напомнил я, давая понять, что при Мишке можно свободно говорить.
- Я хочу похитить вашего друга, - сообщила Аня Мишке. - Как я поняла, он вынужден скрываться, а у меня есть на примете укромное местечко.
- Ради Бога! - откровенно обрадовался Мишка, которому я, по всей вероятности, стал надоедать.
- Вы не могли бы одолжить Зоровавелю свои лыжи, если они, конечно, у вас имеются, - милоулыбнулась она ему.
- Да-да, разумеется, - с готовностью засуетился Мишка, тут же залезая в стенной шкаф. -Только не знаю, подойдут ли ботинки... У тебя, Сер... кх, Зоро, какой размер?
- Сорок два с половиной, - ответил я.
- А у меня сорок три...
- Ничего, Миша, - успокоила его Аня, - Зоро оденет две пары шерстяных носков, только теплее будет.
- Надеюсь, меня не ждет лыжный переход Углов - Северный полюс? - засмеялся я.
- К сожалению, мальчики, мне нужно бежать на работу: обеденный перерыв давно закончился, - поднялась Аня. - Жду тебя в семь часов вечера у центрального входа в Чугунок, - она чмокнула меня в щеку, привела себя в порядок и убежала.
- Везет дуракам, - легонько ткнул меня Мишка кулаком в лоб.
Он был явно уязвлен тем, что Аня не сказала при нем, в какое место она собирается меня "похитить". Но я и сам пока не знал этого...
* * *
Без пяти семь я подъехал на трамвае к Чугунку и, спрятавшись от света за неработающие автоматы газированной воды, стал дожидаться Аню. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а ее все не было, и я уже начал волноваться, решив, что в последнюю минуту она опомнилась: вспомнила, что никакая она не Аня, а Ольга, и, посмеявшись над собственной блажью, а заодно и над свихнувшимся Сизовым, спокойно отправилась в ресторан с Занзибаровым, потому что он хоть и болтает много чепухи, но женщины должны себя чувствовать с ним в надежных руках. "Она не придет", - сказал я себе в половине восьмого, уже собираясь возвращаться к Мишке, но тут до меня дошло, что во мне опять заговорил Сизов, приревновавший Ольгу-Анну к Зоровавелю, и я твердо решил стоять на морозе, пока не придет Аня или пока я окончательно не заледенею. И я был вознагражден за терпение: в семь сорок пять на трамвайной остановке наконец-то появилась Аня в красном лыжном комбинезоне и с лыжами в обнимку.
- Ты весь белый! - потерла она мне щеку шерстяной варежкой вместо приветствия. - Замерз?
- Ничуть, - успокоил я ее.
- А я никак не могла из дома вырваться.
- Что так?
- Родители долго пытались узнать, куда я собралась на лыжах на ночь глядя, - вздохнула она.
- Их можно понять, - нежно поцеловал я ее в длинные ресницы, как бы призывая быть терпимее к любящим людям.
- И ты туда же! - шутливо возмутилась она, хлопая меня варежкой по носу.
- Я - туда же, куда и ты, - заверил я ее, смеясь.
- Тогда иди по моей лыжне, шаг в сторону - попытка к бегству, - сказала она, одевая лыжи.
- И куда ведет эта лыжня?
- В Египтовку. Это такая деревушка под Угловым, - пояснила Аня. - У родителей там дача, я на нее летом летом на велосипеде через чугунок ездила. Недалеко, километров шесть.
- Думаешь, нас не найдут на твоей даче? - грустно улыбнулся я, застегивая лыжные крепления.
- Я не так наивна, - заверила она меня. - Мы будем жить у моей деревенской подружки, она очень славная, ты увидишь.
- А как же твоя работа?
- Она-то как раз в лес не убежит! - захохотала Аня. - Я выпросила у приятельницы -медсестры в поликлинике бланк больничного бюллетеня с печатью, теперь хоть до пенсии болеть можно.
- Я тебя быстро вылечу, - пообещал я ей.
- Тогда катись за мной! - весело крикнула она, отталкиваясь палками.
И мы покатились... Нам повезло: видимо, днем в парке проходил лыжный кросс, и вдоль аллеи в ровном свете бледного лунного абажура отсвечивали проутюженным снегом две прямые, как рельсы, колеи. Лыжня была что надо, но Аня оказалась неважной лыжницей, и нам понадобилось минут сорок для того, чтобы только добраться до окраины Чугунка. Но вот лесопарк кончился, и нашему взору открылась самая настоящая снежная целина - манящее своей девственной нетронутостью белое поле.
- Куда теперь? - спросил я.
- Туда, - показала кивком Аня через все поле, выпуская облако пара в направлении высокой сосны, чернеющей на фоне иссиня-фиолетового звездного небосклона.
- Будем прокладывать магистраль, - я первым сошел с лыжни и, ступив на поле, тотчас провалился почти по колено в пуховый снег.
- Ты - настоящий первопроходец! - подбодрила меня Аня, как бы благодаря за то, что я облегчаю ей дорогу.
Снег был легким, но поле казалось бескрайним, и я порядком выбился из сил, пока пропахал его от края и до края.
- Пахота завершена, - отрапортовал я у цели, поворачиваясь к подползающей по моим следам Ане. - Можно начинать сев озимых.
- Фу-у-х! - только и ответила она, изнеможденно падая на снежную перину. - Нет уж, сначала отдохнем...
- Прямо в сугробе? - засмеялся я, подавая ей лыжную палку.
Я помог Ане подняться, мы сбросили лыжи и уселись передохнуть на поваленное дерево. Минуту мы молчали, восстанавливая дыхание, а потом Аня о чем-то задумалась, внимательно рассматривая мое лицо, будто увидела его в первый раз, и спросила:
- Как ты думаешь, Зоро, Сергей любил Ольгу?
Я осторожно заглянул в ее широко раскрытые глаза и увидел, что в них стоят блестящие слезы.
- Да, - ответил я Ане, чувствуя, как каждая клеточка моего тела пропитывается нежностью к ней. - Она была единственным человеком, которого он любил.
- А ты будешь любить меня так же, как он?
- Так же и еще больше, - ответил я, промокая губами ее влажные ресницы. - Он любил только твое тело, а я люблю тебя всю: твое лицо, твой голос, твои мысли, твои причуды...
- И ты будешь читать мне стихи, как он в первый день нашего знакомства?
- Конечно...
Я на секунду задумался и, закрыв глаза, прочел вслух, как под гипнозом:
"Твоих губ лепестки
дышат утренней влагой,
я под взглядом твоим
весь налит пьяной брагой:
если волю мне дать,
я тебя зацелую,
чтобы с губ твоих снять
грез пыльцу золотую".
- Это ты написал? - спросила Аня в восторженном смущении.
- Не то, чтобы написал... - замялся я. - Дело в том, что... эти стихи только что пришли мне в голову. Ты мне веришь?
- Да, - кивнула она. - А откуда они пришли?
- Не знаю, - смутился я. - Наверное, оттуда, - я посмотрел на расцвеченное алмазной крошкой звезд ночное небо. - Понимаешь, это как озарение...
- А раньше с тобой такое бывало?
- Однажды я увидел во сне выстраивающиеся в ряд буквы, - вспомнил я. - Тогда я не понял их значения, но теперь мне кажется, что это стихи, только не на русском языке. Вот послушай:
The time may come for Doomsday crack
when shadows of not-being rise,
but Life for sure will be back
to fill with light the sightless eyes.
Its flame would get to every place
without singeing soul's shed,
so each new-come could read in space
great shining sign THE DEATH IS DEAD.
Неподвижно сидя с закрытыми глазами, Аня внимательно выслушала все с начала до конца, и через какое-то мгновение проговорила, не открывая глаз, лишь губы шевелились на ее застывшем лице:
"Настанет день, и мир перевернется -
печатью ляжет тень небытия,
но я уверен: Жизнь еще вернется,
хоть не вернусь сюда отныне я.
Она заменит лица и привычки,
оставив главное, что вечно будет жить,
и, заключив навечно смерть в кавычки,
вновь сотворенным будет дорожить".
- Да, это именно то! - вскричал я в восторге. - Но откуда ты...
- Все оттуда же, - засмеялась она, очнувшись, и запрокинула в хохоте голову к звездам.
- Но это... это просто прекрасно! - сказал я взволнованно. - Мы достигли с тобой духовногоединения! Это так хорошо, что хочется сейчас же умереть...
- Не надо, Зоро, не надо, милый, - погладила меня по щеке Аня. - Нас ждут впереди тысячелетия счастья, ведь наша любовь даст нам бессмертие, правда?
- Не говори мне про бессмертие, Аня, - помрачнел я.
- Почему? - расстроилась она.
- Как я могу быть бессмертным, если я убил человека?! Нет, я не смогу жить вечно, зная, что он умер по моей вине.
- Успокойся, - дотронулась она до моего плеча. - Может, то, что я тебе скажу, прозвучит жестоко, но...
- Говори, - приблизил я к ней лицо.
- Это было жертвоприношение, - серьезно сказала она. - Иначе Сергей Сизов навсегда остался бы Умкой и никогда не стал бы Зоровавелем.
- Ты - умная, ты все видишь и все понимаешь, - согласился я, - но... неужели, чтобы возвыситься, нужно обязательно взять в руки топор и убить старуху-процентщицу? Неужели, Богу нужна кровь?! А если нет, то в чем тогда смысл принесения жертвы?
- Напрасно ты терзаешься, сравнивая себя с Раскольниковым, - покачала головой Аня. - У Роди ведь не было такого гороскопа, как у тебя...
- Да, - опять согласился я. - И в этом главная ошибка Занзибарова: мессией нельзя стать - им нужно родиться! Но все же... здесь есть какая-то несправедливость.
- Но только с человеческой точки зрения, - вкрадчиво добавила Аня.
- Ох, ты и мудра, моя мудрсна! - рассмеялся я, обнимая ее. - А к дереву ты еще не примерзла?
- Боишься, что придется оттаивать? - захохотала она в ответ.
Мы быстро встали и, снова надев лыжи, помчались через лес, отпугивая своим полетом лунные тени. Дорога шла немного под гору, и нам казалось, что мы и правда летим, и мы действительно летели, едва касаясь лыжами искрящейся снежной пыли, и деревья расступались перед нами, и ели махали нам вслед своими разлапистыми ветвями, стряхивая белую крупу с иголок, и волки, поджав хвосты, провожали нас протяжным грустно-радостным воем, и нам было жутко весело!